(no subject)
Aug. 24th, 2006 08:47 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
twangerОпять я решил сотворить конкурс. На этот раз это будут книжки. Причем не просто книжки, а цитаты из 10 самых моих любимых книг. Т.е. тематика самая разная, книги не обязательно классические или хорошо известные. Но по-моему - тем интереснее...
И не пользуйтесь Яндексом и иже с ним а то неинтересно... :)
1. Я животное, ты же видишь, я животное. У меня нет слов, меня не научили словам, я не умею думать, эти гады не дали мне научиться думать. Но если ты на самом деле такой... всемогущий, всесильный, всепонимающий... разберись! Загляни в мою душу, я знаю, там есть все, что тебе надо. Должно быть. Душу-то ведь я никогда и никому не продавал! Она моя, человеческая! Вытяни из меня сам, чего же я хочу, - ведь не может же быть, чтобы я хотел плохого!.. Будь оно
все проклято, ведь я ничего не могу придумать, кроме этих его слов: "СЧАСТЬЕ ДЛЯ ВСЕХ, ДАРОМ, И ПУСТЬ НИКТО НЕ УЙДЕТ ОБИЖЕННЫЙ!"
2. Единственный раз Бенджамин согласился нарушить свои правила и прочел ей то, что было написано на стене. Все было по-старому - кроме одной заповеди. Она гласила: "Все животные равны. Но некоторые животные равны более, чем другие"
3. - Понятно. Знаешь, я тебе вряд ли объясню. Это можно только на примере. Вот представь себе, что ты упал в бочку с водой и тонешь. Представил?
- Угу.
- А теперь представь, что ты на секунду высунул голову, увидел свет, глотнул воздуха и что-то коснулось твоих рук. И ты за это схватился и держишься. Так вот, если считать, что всю жизнь тонешь (а так это и есть), то любовь - это то, что помогает тебе удерживать голову над водой.
4. - Что такое желтая стрела? - повторил Хан. - Где мы? - Он развернул Андрея к окну, и тот увидел кроны деревьев, бешено проносящиеся мимо стекла слева направо.
- Ну? - Подожди, - сказал Андрей, - подожди. Он схватился руками за голову и сел на диван. - Я вспомнил, - сказал он. - "Желтая стрела" - это поезд, который идет к разрушенному мосту. Поезд, в котором мы едем.
5. Знаете, я думаю, что он все таки говорил правду. Потому что, когда я ударил, рука у меня дрогнула, и я лишь слегка выщербил этот овальный кристалл… И тем не менее он погас. В какую то долю секунды произошло нечто вроде микроскопического беззвучного взрыва — мириады фиолетовых пылинок закружились в вихре и исчезли. Стало совсем темно. И в этой темноте раздался мертвый глухой голос Декантора:
— Не надо больше, Тихий… Все кончено.
Он взял это у меня из рук, и тогда я поверил, потому что имел наглядное доказательство, да в конце концов чувствовал это. Не могу объяснить, как. Я щелкнул выключателем, мы посмотрели друг на друга, ослепленные ярким светом, как два преступника. Он набил карманы сюртука пачками банкнот и вышел, не сказав ни слова на прощание.
Больше никогда я не видел его, и не знаю, что с ним случилось — с этим изобретателем бессмертной души, которую я убил.
6. Крейг ввалился в дом Шермана и рухнул на стул, пытливо глядя в глаза, хозяина.
- Вы знали, - произнес он. - Вы знали и послали меня.
Шерман кивнул.
- Вы бы не поверили,
- Кто они? - прерывающимся голосом спросил Крейг. - Что они там делают?
- Я не знаю, - ответил Шерман.
Он подошел к плите, снял крышку и заглянул в котелок, из которого сразу потянуло чем-то вкусным. Затем он вернулся к столу, чиркнул спичкой и зажег старую масляную лампу.
- У меня все по-старому, - сказал Шерман. - Электричества нет. Ничего нет. Уж не обессудьте. На ужин кроличья похлебка.
Он смотрел на Крейга через коптящую лампу, пламя закрывало его тело, и в слабом мерцающем свете казалось, что в воздухе плавает одна голова.
- Что это за изгородь? - почти выкрикнул Крейг. - За что их заперли?
- Сынок, - проговорил Шерман, -отгорожены не они.
- Не они?..
- Отгорожены мы, - сказал Шерман. -Неужели не видишь? Мы находимся за изгородью.
7. Охранник вышел. Виктор видел, как он прошел спокойно через проходную и исчез внутри здания. И никто его не остановил.
Минут через пять он вернулся.
– Валентин Иванович ждет, – сказал он и кивнул в сторону проходной.
– Можете ехать, – сказал Виктор и выбрался из лимузина.
Валентин Иванович был напуган, но, увидев Виктора, вздохнул с облегчением.
– Фуух! А я просто не понял, кому это я нужен… – сказал он. – А где пингвин?
– Я – пингвин, – мрачно произнес Виктор.
Валентин Иванович задумчиво кивнул.
– Пойдемте, – сказал он. – Мы уже грузимся…
8. - Так что давай лучше ты сам будешь задавать мне вопросы. Я ведь смотрю, тебе уже почти все известно, на так ли?
- Можно спрашивать как попало?
- Можно, мне все равно.
- Ты уже умер, да?
Прошло много, до животного ужаса много времени, прежде чем я услышал ответ. Может быть, на самом деле, эта пауза измерялась всего несколькими секундами - но их было достаточно, чтобы я чуть не отдал Богу душу от страха. Во рту пересохло так, будто его набили песком.
- Да, - очень тихо ответил Крыса. - Я уже умер.
9. Много часов подряд сидел хомса на горе и смотрел на море. Стало смеркаться, земля погружалась в темноту, но он все еще мог различить каждый гребень волны. Перед тем как скрыться за горизонтом, солнце бросило узкий, холодный, по-зимнему желтый луч на гряду облаков, и весь мир стал вдруг неприветливым и пустынным.
Теперь хомса видел штормовой фонарь, который папа повесил на мачту. Фонарь горел ровно, излучая мягкий теплый свет. Лодка была еще очень далеко. И хомсе хватило времени, чтобы спуститься лесом вниз и пройти по берегу моря к лодочной пристани — как раз чтобы успеть принять носовой фалинь.
10. - Теперь представьте себе,- с явным удовольствием продолжал доктор Брид,- что существует множество способов кристаллизации, замораживания воды. Предположим, что тот лед, на котором катаются конькобежцы и который кладут в коктейли - мы можем назвать его "лед-один",- представляет собой только один из вариантов льда. Предположим, что вода на земном шаре всегда превращалась в лед-один, потому что ее не коснулся зародыш, который бы направил ее, научил превращаться в лед-два, лед-три, лед-четыре... И предположим,- тут его старческий кулак снова стукнул по столу,- что существует такая форма - назовем ее лед-девять_- кристалл, твердый, как этот стол, с точкой плавления или таяния, скажем, сто градусов по Фаренгейту, нет, лучше сто тридцать градусов.
И не пользуйтесь Яндексом и иже с ним а то неинтересно... :)
1. Я животное, ты же видишь, я животное. У меня нет слов, меня не научили словам, я не умею думать, эти гады не дали мне научиться думать. Но если ты на самом деле такой... всемогущий, всесильный, всепонимающий... разберись! Загляни в мою душу, я знаю, там есть все, что тебе надо. Должно быть. Душу-то ведь я никогда и никому не продавал! Она моя, человеческая! Вытяни из меня сам, чего же я хочу, - ведь не может же быть, чтобы я хотел плохого!.. Будь оно
все проклято, ведь я ничего не могу придумать, кроме этих его слов: "СЧАСТЬЕ ДЛЯ ВСЕХ, ДАРОМ, И ПУСТЬ НИКТО НЕ УЙДЕТ ОБИЖЕННЫЙ!"
2. Единственный раз Бенджамин согласился нарушить свои правила и прочел ей то, что было написано на стене. Все было по-старому - кроме одной заповеди. Она гласила: "Все животные равны. Но некоторые животные равны более, чем другие"
3. - Понятно. Знаешь, я тебе вряд ли объясню. Это можно только на примере. Вот представь себе, что ты упал в бочку с водой и тонешь. Представил?
- Угу.
- А теперь представь, что ты на секунду высунул голову, увидел свет, глотнул воздуха и что-то коснулось твоих рук. И ты за это схватился и держишься. Так вот, если считать, что всю жизнь тонешь (а так это и есть), то любовь - это то, что помогает тебе удерживать голову над водой.
4. - Что такое желтая стрела? - повторил Хан. - Где мы? - Он развернул Андрея к окну, и тот увидел кроны деревьев, бешено проносящиеся мимо стекла слева направо.
- Ну? - Подожди, - сказал Андрей, - подожди. Он схватился руками за голову и сел на диван. - Я вспомнил, - сказал он. - "Желтая стрела" - это поезд, который идет к разрушенному мосту. Поезд, в котором мы едем.
5. Знаете, я думаю, что он все таки говорил правду. Потому что, когда я ударил, рука у меня дрогнула, и я лишь слегка выщербил этот овальный кристалл… И тем не менее он погас. В какую то долю секунды произошло нечто вроде микроскопического беззвучного взрыва — мириады фиолетовых пылинок закружились в вихре и исчезли. Стало совсем темно. И в этой темноте раздался мертвый глухой голос Декантора:
— Не надо больше, Тихий… Все кончено.
Он взял это у меня из рук, и тогда я поверил, потому что имел наглядное доказательство, да в конце концов чувствовал это. Не могу объяснить, как. Я щелкнул выключателем, мы посмотрели друг на друга, ослепленные ярким светом, как два преступника. Он набил карманы сюртука пачками банкнот и вышел, не сказав ни слова на прощание.
Больше никогда я не видел его, и не знаю, что с ним случилось — с этим изобретателем бессмертной души, которую я убил.
6. Крейг ввалился в дом Шермана и рухнул на стул, пытливо глядя в глаза, хозяина.
- Вы знали, - произнес он. - Вы знали и послали меня.
Шерман кивнул.
- Вы бы не поверили,
- Кто они? - прерывающимся голосом спросил Крейг. - Что они там делают?
- Я не знаю, - ответил Шерман.
Он подошел к плите, снял крышку и заглянул в котелок, из которого сразу потянуло чем-то вкусным. Затем он вернулся к столу, чиркнул спичкой и зажег старую масляную лампу.
- У меня все по-старому, - сказал Шерман. - Электричества нет. Ничего нет. Уж не обессудьте. На ужин кроличья похлебка.
Он смотрел на Крейга через коптящую лампу, пламя закрывало его тело, и в слабом мерцающем свете казалось, что в воздухе плавает одна голова.
- Что это за изгородь? - почти выкрикнул Крейг. - За что их заперли?
- Сынок, - проговорил Шерман, -отгорожены не они.
- Не они?..
- Отгорожены мы, - сказал Шерман. -Неужели не видишь? Мы находимся за изгородью.
7. Охранник вышел. Виктор видел, как он прошел спокойно через проходную и исчез внутри здания. И никто его не остановил.
Минут через пять он вернулся.
– Валентин Иванович ждет, – сказал он и кивнул в сторону проходной.
– Можете ехать, – сказал Виктор и выбрался из лимузина.
Валентин Иванович был напуган, но, увидев Виктора, вздохнул с облегчением.
– Фуух! А я просто не понял, кому это я нужен… – сказал он. – А где пингвин?
– Я – пингвин, – мрачно произнес Виктор.
Валентин Иванович задумчиво кивнул.
– Пойдемте, – сказал он. – Мы уже грузимся…
8. - Так что давай лучше ты сам будешь задавать мне вопросы. Я ведь смотрю, тебе уже почти все известно, на так ли?
- Можно спрашивать как попало?
- Можно, мне все равно.
- Ты уже умер, да?
Прошло много, до животного ужаса много времени, прежде чем я услышал ответ. Может быть, на самом деле, эта пауза измерялась всего несколькими секундами - но их было достаточно, чтобы я чуть не отдал Богу душу от страха. Во рту пересохло так, будто его набили песком.
- Да, - очень тихо ответил Крыса. - Я уже умер.
9. Много часов подряд сидел хомса на горе и смотрел на море. Стало смеркаться, земля погружалась в темноту, но он все еще мог различить каждый гребень волны. Перед тем как скрыться за горизонтом, солнце бросило узкий, холодный, по-зимнему желтый луч на гряду облаков, и весь мир стал вдруг неприветливым и пустынным.
Теперь хомса видел штормовой фонарь, который папа повесил на мачту. Фонарь горел ровно, излучая мягкий теплый свет. Лодка была еще очень далеко. И хомсе хватило времени, чтобы спуститься лесом вниз и пройти по берегу моря к лодочной пристани — как раз чтобы успеть принять носовой фалинь.
10. - Теперь представьте себе,- с явным удовольствием продолжал доктор Брид,- что существует множество способов кристаллизации, замораживания воды. Предположим, что тот лед, на котором катаются конькобежцы и который кладут в коктейли - мы можем назвать его "лед-один",- представляет собой только один из вариантов льда. Предположим, что вода на земном шаре всегда превращалась в лед-один, потому что ее не коснулся зародыш, который бы направил ее, научил превращаться в лед-два, лед-три, лед-четыре... И предположим,- тут его старческий кулак снова стукнул по столу,- что существует такая форма - назовем ее лед-девять_- кристалл, твердый, как этот стол, с точкой плавления или таяния, скажем, сто градусов по Фаренгейту, нет, лучше сто тридцать градусов.
